клятва

Лес-батюшка! Укрой и защити детей своих. Голыми и слабыми приходим мы в этот мир. Нет у нас клыков. Нет у нас когтей. Долгие двенадцать лет мы – всего лишь желанная добыча для хищников, только твоя милость и наша удача помогают выжить. Пусть так и будет, отец-лес, нам не нужно лишнего, мы просим тебя лишь оставить нам толику твоего благоволения.
Ведь ты велик и полон тайн, твои просторы необозримы, кто мощный и честный станет утверждать, что в силах пройти тебя от заката до восхода, от полдня до полуночи? Твои пегие грабы да светлые ясени тянутся до самых облаков, смыкаются в легкую кольчугу, но солнечный луч, самый прямой, ее не пробьет. Под защитой этой сетчатой кровли вольготно дышат отвалы и косогоры твоей серой и коричневой земли, щедрой матери бесчисленного множества покрытых гладкой корой великанов, величаво не присматривающихся к мелкой жизни у их корней.
Дни и ночи напролет можно брести сквозь твои грабовые пущи – и твоя армия будет продолжаться и длиться, и не будет ей ни конца, ни краю. А когда все же добредет упрямец к опушке этого частого гребня, что увидит он? Обрыв – и бесконечные лесные массивы в любую сторону света, куда дотянется его дерзкий взгляд.
Грабы сменятся угрюмыми елями, протыкающими пространство иглами. Острый запах, похожий на запах дикого зверя, преследующего добычу, отобьет способность ощутить любой другой, даже пронзительный и стойкий. Придется продираться сквозь этот запах, сводящий с ума, сквозь сцепившиеся колючие лапы деревьев, щедро покрытые по краям порыжевшими, сухими и удивительно колючими иглами. Эти иглы будут везде: за пазухой, подмышками, в сапогах, за штанами, на спине, на голове, в ушах и глазах. Редкий счастливец не повернет назад, прорвется сквозь хвойную стражу.
Но кто прорвется – не обрадуется, строй елей станет реже, замелькают осины и березы, кое-где блеснут лужи, соединятся в озерца, оставляя все меньше островков, а потом и островки исчезнут, как и ели. Да и оставшиеся деревья довольно трудно будет опознать, заживо сгнившие в этих болотах, с раскисшей и обезображенной корой, сползшей и отвалившейся с черных от гнилой воды веток. Здесь, отец-лес, укрываешь ты свои тайные тропы в самое сердце твое, в тайну тайн, святая святых. Немногие решались отправляться в гущу белесого тумана, разыскивать укромные тропы посреди ядовитой зелени, скрывающей бездонные трясины, полные ледяной черной жижи, бесследно пожирающей все, что в нее попадает. И никто не пришел назад, ибо ты, лес-батюшка, суров и не прощаешь пустого любопытства и дерзкого интереса к твоему сокровенному.
А кто выйдет – наш, ибо мы знаем, что ты испытываешь нашу верность, нашу бдительность, нашу готовность умереть за тебя, но умертвить всякого, кто проник в твое сердце в дерзости своей. Судьба всех нарушителей предрешена. Накормят плотью своей жадный подлесок, удобрят лесную землю, дадут начало доброму грибному месту. Воля твоя нерушима и сурова, отец-лес.
Но не только суров ты! Для нас, твоих детей, открываешь щедрые ладони, от провесня до глухой зимы кормишь нас, поишь, одеваешь и обуваешь, согреваешь и укрываешь. Деревянный березовый квас твой, кленовый сироп, черемша, липовый цвет, земляника, голубика, черника, ежевика, клюква, малина, сыроежки, лисички, рыжики, синяки, подберезовики, подосиновики, волнушки, поддубники, дождевики, печерицы, решетняки, белые, дубровники, боровики, багульник, мать-и-мачеха, мята, лещина, яблоки, груши, вишня, слива... да кто так дерзок, чтобы решиться посчитать плоды твоей великой благости? Мы – твои послушные дети, живем, не считая времен, столько, сколько нужно тебе, нашему отцу.
И великое забвение, великая тайна и великая надежда дана нам тобой, лес-батюшка, ибо тобою мы всё переможем.Так защити же нас, наш единственный и вездесущий отец, тот, кто слева и справа, сзади и спереди, кто на восток и на запад, вниз и вверх. Ты – наше все. И да пребудет так во веки веков.

ПРОВЕСЕНЬ

Ах, Провесень, Провесень, как же тебя не любить! В самый тяжелый час Зимы, когда уже не веселит она чистотой и очищением, а просто мертвит и не дает расти ничему, когда начинает гоняться поземками за малым зверьем в лесу, когда после двух оттепелей городит третий слой льда на реке, так что и рыбаку к рыбе не пробиться, когда чуть размягченный набирающим силу солнцем снег сковывает коркой, так что и бабу снежную не накатать и великолепный снежок за шиворот не засунешь, чтобы не исцарапать налёдышами спину... вот в такое тяжелое и беспросветное время, прямо в печенках Лютого-месяца зарождается тихий шутник Провесень. И сразу же, как только появится на свет молодчага Провесень, разом ослабевает Зима, теряет матушка силу, словно бы от родовых трудов.
А Провесень, хихикая в кулак, начинает шалить, как ополченец в тылу супостата. Ныряет под снега, проползает ужиком во всех сугробах и лесных заносах, под всеми настами на степных просторах. И враз становятся снега одутловатыми, сникают, словно пена на невыпитой вчера медовухе, закоченевает подстреленно, будто недоеденная глазунья на холодной сковороде. Осторожно! В такой рыхлый сугроб упадешь – получишь полную пазуху грязноватой воды, которая теперь точит каждый кучугур изнутри.
А Провесень тем временем бавится, вытягивая из наметенных на края крыш козырьков ледяные пики сосулек до земли, стягивает рыхлые пласты по покатым крышам и обрушивает их вниз. Берегись! Провесень шустрит, не разевай варежку, получишь ноздреватым сугробом по носу.
Но ни звука громкого, кроме звучных шлепков снежных комьев, не позволяет себе прохвост Провесень. Особая тишина устанавливается над всей украинской стороной, когда он в плотных туманах без единого солнечного лучика щекочет под снегом траву и настораживает к скорому рывку на свет божий подснежники. Какая же стоит тишина! Ни завывания холодного ветра, ни шороха поземки, ни хруста снега под ногами не услышишь уже до следующей зимы. Только иногда звучно посреди тишины шлепнет капля с ветки дерева. Шлепп! И снова тихо. В такие дни насилу рассветает, день проскакивает как во сне, торопливо прячется в полумрак время, отмеряемое ляпающими с высоты деревьев на склизлую землю каплями сгущенного тумана.
И вдруг с утра – репетиция весны. Глубоченно-синее небо над головой, чья синева слегка оттенена молочными перьями облаков, огненно-золотое солнце, как славно начищенный самовар, пышет жаром с небес, горячим языком слизывая целые снежные поля, из-под снега проявляя буроватую полуобморочную траву, да затянутый подснежным илом валежник. А к концу дня посреди таких проталин и зеленые пятна новой травы нарисовываются вполне отчетливо. И теплый воздух поет в прозрачности мира. И спина от солнечных лучей горячая, и перед глазами от нестерпимой яркости нового живого начинают скакать солнечные зайцы величиною с кобылу.
А назавтра – словно все приснилось... впрочем, нет, трава посреди протопленных полян все зеленее, а в лесу – вместо снега лежит облезлая шкура матушки Зимы.
Ребятишки вовсю собирают подснежники, милые, отважные, нежные подарки Провесня. Ребятишки сверлят белую кору с темными отметинами, добывают березовый сок. В Провесневом лесу, куда не повернись – уютно пристроена баночка у березового комля, стекает капля за каплей прозрачный сок, ни дать ни взять – водичка, прошедшая через корни и тело березы. Пьют его детишки и взрослые, как не в себя, без счету. Пьют – и наливаются силой, которую Провесень отобрал у Зимы и отдал деревьям, траве, людям.
Позже, много позже, березовый сок, перебродивший, настоянный на яблочной и грушевой сушке, ставший настоящим деревянным квасом, порадует землепашца в жгучий полдень, когда мальчишки притянут батяньке обед в платке – и баклажку резкого, холодного из погреба березового соку. Припадет разгоряченный мужичина к баклаге, напьется до изнеможения, аж задохнется... переведет дух, крякнет. И так любо будет, любо!
Но до весны пока далеко. Зима сдуру может еще и снегопадами сыпать, и морозы заряжать. А мир тем временем смотрит мимо Зимы, в дали, откуда, как известно, с весною ласточка прилетает.

родина

Что ты гладишь меня, ветер, теплыми ладонями по голове? Что ты льнешь ко мне, ласковый, словно белый барашек? Зачем заставляешь ты теплые волны соленые шептать соблазнения моей душе? Почему не разгонишься на просторе морском – и не ударишь в грудь, да так, чтобы мне на спину опрокинуться? Что с тобой ветер? Почему ведешь себя не так, как поступал со мной между холмов и рек моей родины? Или ты забыл, как разорвал свинцовые тучи и дал золотому солнцу осветить покрытый до макушки диамантовой пылью холм, с вершины которого несся я к подошве, к замерзшей реке, несся так, что холодно было в груди, там, где сердце? Или забыл ты, как поднял в воздух столбом шуршащие листья – и как мир превратился в желтый, багряный и бурый? Ты забыл, как забросал меня ледяной вьюжицей, как ослепил мои глаза, как водил меня в поле на левом берегу, как заставил вырыть в снегу схрон – и тихо лежать в нем до рассвета, пока ты выл на просторе и резвился, замораживая снегирей? Или тебе напомнить, как мой парус бросил ты в мутные воды Десны, как опрокинул челнок, как захлестнул меня волнами и едва не утопил еще до начала лета? Как погубил жарким дыханием всходы, как засыпал песком и мусором праздничную ярмарку, красных девок и сахарные петушки? Так что же ты мурлычешь, ветер? Отойди от меня, я не знаю, кто ты.
О, солнце, ты снова покорно ныряешь в волны на западе, удобное светило, источник тепла и света. Но вспомни, для моей родины ты было средоточием жизни, оком света! Как торжественно ты всплывало от великой степи, как расширялось на полнеба, как заполняло мой мир холмов и рек золотом и жаром! Когда ты являлось, мой мир превращался в пещь огненную, где впору ослепнуть человеку, как я. Когда твои лучи касались пашни, ноздри заполнял щедрый дух земли, что жаждет рожать. Когда твои лучи находили почки, ростки, побеги – все это приходило в движение , выбрасывало листья, соцветия и соплодия. Вокруг тебя, о солнце, вертелся мир моей родины. Мы с восторгом следили за каждой минуткой твоего ослепительного бытия, и если какое облако смело прикрыть тебя – обязательно кто-то из нас грозил глупому облаку и воссылал моления, дабы скорее явило ты свой огненный лик. Но этот желтый шарик, что несерьезно скачет по морю на закате – разве это ты, солнце моей родины? Отойди, я тебя не знаю.
Звезды? Я помню вас в небе моей родины. Летними ночами, короткими, темными и полными звезд, венчался год на моей родине. Мы были полны сил и радости, жаркими днями мы успевали помахать косами на пологих склонах, натаскаться воды из реки на огороды, загнать во двор скот от водопоя, и успеть самим искупаться в последних солнечных лучах. Когда наваливалась ночь, в купол над головой насыпались звезды. Мы лежали на душистых охапках травы, загадывали желания, нарекали звезды именами наших комоней, стреноженных неподалеку. Звезды слушали нашу болтовню, находился кто-то, рассказывал о небесной матери-корове, и о пути, который мать-корова пометила в небе каплями своего божественного молока. К этому моменту звезды в небе моей родины выстраивали млечный путь, и мы, уже в полудреме, мысленно отправлялись по этому пути, с восторгом загадывая, что же в конце-то? А вы, звезды над морем? Вас слишком много. Сколько я ни смотрю на вас, вы не выстраиваетесь в млечный путь. Вы какие-то другие звезды, я вас не знаю, отойдите.
Море, море, море. Одно ты здесь настоящее. Это твой край, все здесь подчиняется твоей воле, все живет через тебя. Ветер служит тебе, выглаживая твои воды, или поднимая со дна волны, или расчесывая тебя белыми барашками. Солнце утром кажет оранжевый затылок на востоке, прочерчивает от востока к западу яркую солнечную дорожку, расцвечивает твои волны во все оттенки желтого и золотого. В полдень оно греет тебя, а после ты закрываешься от него облаками. Вечером появляются звезды и веселят тебя до рассвета. Иначе не может быть, ведь ты щедрое и теплое, вот и мои ноги ты без тени высокомерия омываешь волнами и украшаешь водорослями.
Ты прекрасно, море. Но там, где сходятся лесные болота, быстрая река и плоская степь, высится холм, покрытый холодным сверкающим снегом. С вершины холма, оседлав утлую дощечку, несется мальчик. Это я, море. Это я на родине, море. Там мое сердце.

плач

Войте, псы, завывайте! Ваше время пришло править поверженным градом. Прежде вас все пришли, кому право, кто должен взять мзду у побежденных. Вот был ветер, холодный и злобный, развеял он пепел в темных пределах, раздул головешки, что едва тлели – и догорели дома, и пошло по ветру все, что купцы накопили и спрятали в крепкие срубы, между бревен, все тайное имущество, меха и шелка, каменья и злато. Все пожрал огонь, а ветер развеял по всей земле. Любо ли тебе, о земле, быть засеянной не пшеницей и житом, а пылью златою? Дашь ли ты взойти этому семени? О нет, говорит земля, о нет. Злато во мне лишь хоронят. До холодного ветра был здесь жаркий огонь, он всегда приходит за своей долей к поверженным. Сожрал огонь черный город, не разбирая, где дом охотника, а где рыболова. Поглотил купеческий ряд, со всеми ухоронками и тайными кладовыми. Стоял огонь стеною до неба – и не было ночи, был только алого пламени сруб. Стоял хруст, и грохот, и гул. Взял свою долю огонь, перед холодным ветром. А перед огнем через город прошли чужие люди в черном железе, дивной формы мечи, вместо шеломов – войлочные колпаки. Вместо комоней – верблюды. Прошли они город насквозь, прошили, как камень прошивает воду пруда, как нож протыкает бересту. От прибрежных дворов, пустых еще с вечера, до вершины холма прошли. И оставляли они за собой – пустые дома, где не было больше ни охотника, ни рыболова. Взяли все, что нашли чужие в черном железе, припасы, одежду, скот и зерно. А пустые дома отдали огню, ведь его доля всегда наступает вслед за чужими лихими в черном железе. Но перед ними свою долю взяли те, кто решил убежать, подальше убежать от людей в черном железе, чужих и лихих, с верблюдами вместо комоней. Налетели они, свои, но смотревшие на вотчину, как уже на чужбину, стали грабить дома, свои, как чужие, и чужие тоже грабили жестоко. А если не повезло хозяину, и оказался он у них на пути – то нет больше хозяина того, лежит опрокинутый, задрав к небу пустое лицо. А рядом лежит жена и дите. Так брали свое, как чужое те, кто уже отрешился душою. Но прежде их – князь взял свою долю, не золотыми, не мешками, а здоровыми мужиками. Кровью взял князь свою долю, с каждого двора, где нашелся крепкий юноша, ушел в княжую рать вой молодой. Собрал свою долю князь – и увел рать, а нас оставил на позор и разграбление. И вот все взяли, каждый свое. Ночь висит над разграбленным градом. И смотрят предки на наше пепелище, на наше позорище, смотрят и плачут, качают головами. Разве так мы защищали родную землю, когда наша была пора защищать? Разве так мы умирали, когда пришла пора умирать? Разве нашего князя рать бросала родимые стены на поживу волкам? И не пришли ли последние дни? Но не скроешь своих поступков ни от кого, преданная земля, засеянная пеплом нашего града, взойдет гневом и отмщением, никто не скроется от праведного суда. Каждый, кто взял свою долю от града священного, изблюет ее в муках. Ветер холодный – гореть тебе в жаркой пустыне, сохнуть – да так и не высохнуть, лететь над рекою, а не испить воды, вечно играть песком раскаленным. Огонь – вечно тебе угасать в темной пещере, скудно питаться мокрой соломой, задыхаться и схлопываться под дождем. Войско с востока, с верблюдами вместо комоней, в колпачках войлочных вместо шеломов. Вас трудно проклясть – пожелаешь вам вечно скитаться, но вы и так вечно в пути. Забудьте родину, но и не помнит у вас ее никто. Желать вам поражения – но вы и так его потерпели, ведь ваш панический бег через град наш священный начался не вчера. Вас не проклясть сильнее, чем бог уже проклял вас – и вы рассеетесь подобно туману. Вы, слабодушные предатели, соблазнившиеся имуществом своих вчерашних соседей, гнусные убийцы и насильники, что спрятались за общей бедой. Никогда вам не знать покоя, никогда не остановить свой бег. Ибо, стоит вам присесть или разжечь огонь, как вы услышите крики убитых вами сородичей, как увидите их лица и решите, что погоня снова нашла вас. Бегите вечно – и пусть земля горит у вас под ногами.
А ты, князь, где теперь твоя вотчина? Как зваться будешь, пресветлый? И кто теперь тебе отвесит поклон?
Войте, псы, завывайте, это ваша ночь, и ваша доля осталась во всем. Под огромным черным шатром, под светом звезд, войте до восхода, ваше дело довыться до неба, чтобы каждый был проклят и каждый получил свое. Войте, псы!

чермнига

Стоит красень над Десной. Детинцем зовут его люди. Что за Детинец? Почему здесь?
Две Украины сошлись над третьей. Одна Украина – болото окраенно. Выходит из тумана Полесского, подмигивает голубым озерным оком, сует белый гриб мимоходом и тает.
Другая Украина – степи Половецкой околыш. Пролегла Десна между ними, вертит водовороты, сомы вылетают над омутами и обрушиваются в воду, откуда выскочили коричневыми чертями. Скалятся друг на друга две Украины.
На слиянии Стреженя и Десны вознесся над рекой Детинец-Красень. Высоки стены, крепки ворота. Белый камень стены, черное дерево балок. А глубоко под ним, под обнесенным белой стеной красенем – в темноте и тишине – третья Украина, об которой речи у нас не будет, нельзя говорить об этом. Большая тайна спряталась во тьме посреди дня. Антониева пещера пролегла через эту тайну. Здесь когда-то лежали великие русские богатыри, пока монахи, повинуясь дневному свету великого князя, не унесли их мощи во тьму, где лежит тайный тракт, что соединяет стольный Киев и средоточие нашей земли, око нашей души, тайну нашего сердца – город-Красень, где растут князья нашей земли.
В самый черный час, когда не было в серце у неба лунного света, когда до первой звезды было так же далеко, как до последнего домика на далекой окраине княжего города, произведена была подмена. Красень, Детинец, Чермнига – красный, как кровь, которой полита наша земля, кровь наших комоней – и кровь воинов, красный-красный-красный, стал город черным, темным, замерло всякое дыхание за его дверями, замкнулись уста, затворились души.
Стало око нашей земли черным, Черниговом, еще чернее, чем хотела черная ночь.
Но в этой темноте невозбранно стало волку добраться до колыбели.
Ржали коричневые комони во тьме. Плакали дети. Ухала выпь над левым берегом, летела во мраке и тумане – и затихала за дальними болотами. Черное сменило красное. Ушла красота из города, Антониева пещера оскалилась чернотой.
Кто же, какой чародей злой, какой колдун из болот произвел подмену волшебного на страшное? Чей злобный ум порадовался плачу детей, безлюдью ночной площади, которая одна в городе сумела сохранить имя Красной?
Неужели шаманы половецкие каркали злыми вороньими голосами, завывая в красной полутьме у своих вечных костров в шатрах магических? Неужели темные тени срывались с их лисьих шапок и набрасывались на красное и золотое, разрывая свет и тень, отделяя вечер от ночи, унося в степь оторванное красное, оставляя черное княжьему городу? Но почему тогда промолчали псы в прибрежных дворах, поджимая хвосты? Что учуяли они в седых каплях стены тумана, в котором угадывалось неяркое солнце?
Если бы слегка напрячь слух, то и мы услышали бы то, что поняли наши собаки. Шаги комоней услышали они. Рать княжая покидала город. Где-то далеко впереди, в зное дня, в ясности полудня, их ожидали товарищи, таясь в тени перелеска.
Где-то далеко, впереди, в той стороне, где солнце кажет по утрам свой золотой бок, наша рать должна была найти красное, чермное, цвета горячей крови, чермнигу нашу.
Говорят, вои все сделали, как должны были.
Они нашли свое красное.
Город остался черным.
У каждого времени – свой цвет. Вокруг нашего ока сердца разбросано красного: села, стоянки, река.
До Киева красное не донесли, тоже порассыпали. Город остался зеленым и лазоревым, с золотом по краю.
У каждого из нас сломалась кожа и залегла глубокая складка между бровей. Между черных бровей.
И только наши женщины сохранили свои светлые мысли, свои соломенные косы, свои голубые глаза и свои червленые губы.

молитва

Склонивши подобающе голову, очистив мысли и чувства мои от случайного, отрешившись от обыденных забот и тягот, воспаряю духом туда, где скрыт от праздного взгляда кладезь времен. Полет мой неумел и несмел, но я полон решимости добраться до чистой воды, чьи хрустальные глубины хранят то, что вечно есть, неважно, было ли оно или только еще предстоит ему случиться.
Помоги мне, Господи, дай настойчивости и проницательности, силы, чтобы добираться и слабости, чтобы весь свет был снаружи.
Помогите мне, мои предки, и вы, кого я видел и помню, кого держал за руку, - и те, чье даже имя стерла песчаная струя времени. Моя душа держит путь к вашим и моим истокам, то, что откроется там – возвеличит народ и увековечит род. Даже, если он не будет назван.
Помоги мне, земля. Столько раз тебя именовали и переименовывали, столько раз межевали и перемежовывали. Твое лицо испещрено следами нашей алчности. Но под этим тонким слоем, о земле, ты же знаешь, под этой ничтожно тонкой корочкой таится твое подлинное богатство, твоя слава и гордость и честь. Это наше общее добро, оно состоит из твоей мощи и мощей самых славных, самых лучших, самых верных твоих сыновей. Из нашего числа. Помоги же земля правильно прочесть все полускрытые знаки и безошибочно истолковать скрытые. Мы твои дети.
Помоги мне, река. Ты хранишь в своих быстрых глубинах тропы, которыми сущее уходит к забвению, а в мир приходит новое. Не дай иссохнуть пытливому уму, напои своей мутной и свежей водою горло и душу. Выведи меня к цели, как выводишь ты к морю связки плотов, как выбрасываешь в вечную соль всех утопленников. Укрепи дух песней твоих буйных струй, пускай твой голос звучит у меня в сердце во сне и наяву. Неси меня река, я твой.
Помоги мне, степь. Широка ты, велика. Вместила в себя полмира. Все тебе ведомо, мириады твоих травных корешков выпивают тайны из воинов, их коней, их жен, их детей, их коров, их овец, что полегли в тебе и растворились в твоих бескрайних лугах. Сколько армий ты поглотила? Сколько народов никогда уже не возвратятся из коча? Помоги узнать, что знали они. Помоги узнать и то, что они не знали. Ведь когда-нибудь весь мир будет твоим. Будь же великодушна, дай до поры миру побыть собой, помоги ему стать выше и величественнее, расскажи о героях, о жизни родов, о преемственности и предательских захватах. Помоги, степь, ведь ты великая.
Помоги мне, народ. Тебе не до того, ты, как и я, занят поддержанием плоти, летучими слухами, подготовкой к войне и воровством. Но мы же одной семьи, в наших жилах течет одна кровь, она красная... чермная. Помоги мне, чтобы наше ничтожество не оказалось бессмысленной жертвой души. Помоги мне в высоком, разве так часто тебя просят об этом? Дай мне свой опыт поражений, вместе мы выкуем на этом огне победу.
Помоги мне, друг мой. Помоги мне, враг. Помоги мне, мама. Помоги, жена. Помогите мне, соседи. Помоги мне, сынок.
Аминь.

была охота

Поднимались затемно. В каменных домах Детинца стояла мертвая тишина. Спали Шерстянка и Подол, на камнях базарной площади предутренний бриз шуршал соломой. Брехали собаки во дворах у Стрижня. Серело, где-то там, на краю степи, вылезало пузатое солнце. Но понятно было, что сегодня никто его не увидит, небо было ровнехонько заткано грязноватой овчиной облаков, с которых толку, что с козла, потому что и дождя не дают и солнцу светить не позволят. Серый день без теней ждал кучку безмолвных чермниг, по одному стягивавшихся к воротам, закрытым еще в это время. Ни семечек, ни разговоров. Каждый подходивший тихо здоровался и замирал в ожидании. Вся группа, достигнув количества в дюжину человек, прекратила вообще всякие движения, словно заснули мужики. Экипированы они были справно, но странно. По виду – охотники, кое у кого из них и длинные свертки, в которых угадывалось нечто, похожее на рогатину. Но почти у каждого было плетеное лукошко для грибов, ягод или прочей какой тихой лесной добычи.
Подошел воротный старшой, глянул коротко и свистнул, подавая кому-то сигнал. Ворота громко заскрипели, открываясь. Заждавшаяся дюжина ловко выскользнула в приоткрывшуюся щель. Старшой долго смотрел им вслед из-под руки.
У реки уже полностью рассвело. Цепочка молчаливых теней двинулась вдоль берега, против течения. Довольно быстро дошли они до леска, который соединялся еще с леском, потом – с лесом и уводил в основательные чащи. Туда и подалась братия в полном составе.
Против всех законов природы в лесу оказалось слегка туманно. В этот день даже у реки не было тумана – и вот на. Но мужики не стали останавливаться и ждать, пока туман рассеется. Они разделились на две группы и принялись, по всему, искать грибные места. По грибы пришли, значит? А отчего мужики... и столько? Что, нестача баб и ребятишек? Ведь аккурат по ним задача. Ну, на вопросы они не отвечали, вообще вели себя тихо. Шарили глазами – и баста.
Потихоньку стало парить в лесу. Мужики, шуршавшие все своими палками, нарезанными с утра, еще на опушке, запарились и совсем притихли. Это было необычно. Никто не кричал о найденных гигантах и красавцах белых, их прозаически срезали и отправляли в лукошки, довольно скоро наполнившиеся. Близок был полдень, в лесу начиналось типичное для этой погоды марево: пар и фатаморгана. Приближался известный всем лесной ключ, можно было попить холоднейшей воды, обмыть лицо и посмотреть добычу. Любой из нас чует свежую воду и меняет свое поведение на более нетерпеливое, поддаваясь жажде. Чермиги повели себя обратно. Они сосредоточились, внимательно оглядывались, ступали уж совсем неслышно, как лесные духи. Их старания были вознаграждены. Неподалеку от ключа, бившего из-под березы, раздалось грозное ворчание. Лукошки дружно полетели в сторону, явились рогатины и колья. На поляну возле ключа вышли одновременно и мужики, и медведь, разъяренный количеством и наглостью чужих. Дальнейшие события протекали довольно быстро, хотя и показались кое-кому продолжительными. Мужики окружили медведя, как стая псов. В полном молчании семеро принялись тыкать косолапого кольями, одновременно и быстро, дразня и выводя зверя из равновесия. Остальные держались здесь же, но ударов не наносили. Рассчитывая улучить момент и нанести смертельный удар. Вскоре так оно и вышло. Медведь разъярился, потерял всякую осторожность – и сразу четыре крепких рогатины вонзились в его бурый торс. Две из них медведь сломал, словно щепки, но оставшаяся пара его доконала. Разделали тушу здесь же, лапы и куски мяса из спины и боков закопали. Через две недели мясо превратится в лакомство. Тут же определили первую тройку сторожей, ведь пока мясо не дозреет в ямах, его нужно охранять. Несколько человек забрали грибы и медвежьи потроха и отправились домой, сообщить, что бабы с ребятишками снова могут идти в лес по грибы и ягоды, поскольку медведя взяли на рогач.
Еще один человек забрал лучшие куски мяса из убитого медведя, его сердце и голову. Один, никем не сопровождаемый он отправился в тайное место, где у чермиг был устроен алтарь. Нужно было разобраться с духом убитого зверя. Им долго предстоит жить в этих лесах. Не дело, если они не станут друзьями всех убитых животных. Надо думать о завтрашнем дне. О детях, внуках.
В сумерках костерок весело трепетал над ключом. Глиняная обмазка на куске мяса над огнем, потемнела и треснула. От нее вкусно пахло жареным мясом. Небо над лесом расчистилось, выглянули звезды. Мужики рассказывали истории из времен великих князей, балагурили, жмурились сыто и довольно, как коты. Жизнь удалась.