сызмалу

блаженствует желудок, вкушая искусно приготовленные и пышно поданные напитки и блюда.

но назавтра не вспомнит он нынешние угощения и будет требовать новой пищи.

 

восхищает ум выдумка гончара.

как ловко он, бестия, скрутил свои кисти, чтобы вышел потом из огня такой веселый пузатый горшок!

но восхищение ума длится недолго, да и горшок разобьется скорее, чем об этом подумаешь.

 

радует сердце доброе слово.

но через мгновение брошенный косой взгляд убивает сердечную радость.

 

коротка наша память на добрые дела.

и только воинская слава живет в веках!

 

почему это так?

видимо подвиги воинов, совершенные благодаря великому мастерству и самоотречению, - больше всего поражают наши сердца и врезаются в память.

 

справных воинов куют дружины изо всех отроков, которых приводят каждую весну отовсюду, из каждого поселения нашей земли, опытные искальщики.

любой отрок из любого поселения станет хорошим лучником, твердо будет держать в руках клинок, метнет нож в глаз или в зазор между пластинами доспехов.

 

но великие воины, те, что всем своим естеством чуют угрозы для родного края, что всегда оказываются там, где они всего нужнее, что останавливают в одиночку большие отряды, что знают, как расставить сотню, чтобы остановить тьму, что попадают стрелою в блеск зрачка под луной, что мечут нож на звук в громе битвы...

такие воины рождаются не в каждом поселении и не каждый год.

небеса берегутся от таких могучих мужей, посылая их ровно столько, чтобы мы, если бдительны, находили следующего тогда, когда предыдущий готов упасть без сил.

 

рождается такой хлопчик в обычной гречкосейской стороне, в мирной семье.

с самых первых минут его тревожится мать, недоумевает отец, брюзжит баба... но дед постоянно держит огольца в хитром прищуре слезящихся глаз под кустиками седых бровей.

дед наблюдает за ним, играет, рассказывает о старых войнах и великих воинах.

снисходителен он к страсти мальца палкой сбивать головки чертополоха, а иногда - и цветов в бабином палисадничке.

таскает малого по кузням да майстерням, где под руководством таких же, как он, седых дедов, мастера ладят предметы, при виде которых у дедова внука забивает дыхание от восторга.

 

огонь мирно гудит в домашней печи, красный и теплый.

он пахнет горячим хлебом, румяной курочкой, сладкой пшеничной кашей с рыжими кусочками тыквы.

 

но здесь, в кузне, огонь другой.

здесь он не подчинен бабушке, его злость, свободолюбие и голод - помощники седому кузнецу по прозвищу резвой.

огонь то присыпает и тускнеет до темнокрасного и чернобагрового цвета, то, после того, как молодой гатила хорошенько поработает мехами, - яркобелым, с искрами, с брызгами синеватого вскакивает до самого потолка, закопченного из-за этого в тьму.

 

и длинные черные заготовки, положенные в огонь, нагреваются, меняют свой цвет.

сперва тускло рдеют, потом наливаются вишневым, алым, оранжевым, белым!

 

по пояс голые резвой и еще один пузатый хватают раскаленную добела полоску металла и принимаются ее звонко выколачивать на черной наковальне.

тахтухтахтухтахтух! и снова ее в огонь, тусклую, почти черную и ну накачивать пламя, вздымать его и искры из трубы снаружи летят до облаков!

и - снова белый, уже дивно изогнутый лепесток неведомого цветка оказывается на наковальне, и молотки мастеров мнут и мнут его, утоньшают края и меняют очертания.

он вытягивается, уже начинает выглядывать его окончательный абрис, утонченно-хищный, тугая линия, под которую - не попадись, перечеркнет твою жижнь.

 

снова огонь, потом молотки, огонь, молотки, огонь, молотки - и вдруг мастер резко сует клинком в кадку, словно взрезает темную воду.

та в ответ яростно шипит и выбрасывает облако пара.

 

старики рассматривают клинок и переговариваются, тыча в него пальцами и утирая потные багровые лица.

малой, глядя на них, чувствует, что работа только начинается, что много раз еще будет эта железка раскаляться, подвергаться ударам молотков, которые медленно и верно будут расплющивать металл и вести его форму, края, толщину, округлость, и хищный передний край к небесному образцу, который висит и светится внутри головы каждого волшебника из этой двойки.

 

дальнейшие события подтверждают верность ожиданий мальчика.

деды собираются с силами и, попив резкого березового сока - в этом постреленок им честно помогает - снова суют черный клинок в огонь.

шахшахшахшах - сильные руки ловко раздувают пламя.

 

тут приходит мать и уводит малого домой, попеняв старому, что таскает такого маленького по грязным кузням.

он уже привык, дед приучил, не спорить в таких случаях.

быстрее получается сделать все , что она велит сделать, поесть, переодеться - и с невинным видом выйти из хаты.

а там - назад и огородами - к деду, скорее!

 

он влетает в кузню как раз тогда, когда мастера снова пронзают водяную толщу , выбивая столб пара.

малой видит клинок - и ахает: какая красивая полоска!

вытянутая и с оттянутым слегка концом, не широкая и не узкая, а такая, чтобы казаться стройной и сильной одновременно, чуть расширяющаяся к руке мастера.

 

а самое главное - руки чешутся схватить ее, эту шаблюку - и сносить сносить сносить колючие головы всему чертополоху в округе!

 

он робко протягивает руку - и вдруг мастер, подмигнув ему, осторожно вкладывает в его маленькую ладошку черенок этой железки, обмотанный тряпицей, грубый и неуклюжий, с небольшим крестообразным основанием для будущей гарды.

 

малой - на вершине своих мечтаний!

кто бы мог знать с утра сегодняшнего дня, несолнечного, серого, кое-какого, что к вечеру произойдет такое чудо - и в его руке будет зажат будущий прекрасный клинок!

никто из соседских не мог похвастать таким!

 

старик аккуратно вынимает из его руки клинок и подмигивает деду.

он все увидел по детскому лицу, чувства на котором еще не закрыты ударами и грозами жизни, и легко читаются любым мало-мальски внимательным читателем лиц.

 

будут у этого малыша впереди великие победы и ратные труды, ждет его вечная забота о родине, о людях, о поселении, по улицам которого бегал он без штанов с палкой наперевес - против чертополоховых зарослей.

 

будет этот малыш великой опорой для своей родины, защитой для слабых, гордостью для предков, надеждой для следующих поколений.

его страсть к воинскому искусству проведет его через трудности овладения всеми навыками, силой и тонкостями этого ремесла.

его страсть к боевым умениям поможет ему открыть те стороны и способы защиты и нападения, которых прежде, до него, этого малыша, люди не знали.

его хитростям ратным будут обучать еще многие и многие поколения после него.

 

но пока - его путь при самом начале.

и кто из знающих решился бы пройти этот путь  вместе с ним?..

декабрь 2009 

гений о гениальности

на блогах праздные умы то и дело вступают в споры о животрепещущем. например, о гениальности перельмана и его никчемной жизни на нищенские мамины копеечки.

к сожалению, гениям редко доводится поучаствовать в обсуждении феномена гениальности с прочими пользователями, постоять за себя.

им явно не до того.

наверное, это и к лучшему, у гениев и без того жизнь коротка. а успеть совершить для благодарных и не очень потомков следует многое.

мне показалось любопытным отыскать и выложить пост александра сергеевича с его представлениями о законах гениальности.

учитывая несомненную принадлежность автора к разряду гениев, видимо, стоит со вниманием отнестись к его словам.

ну, прямо вижу, как некоторые принялись возмущенно морщить лобики.

без паники: свыше пределов возможности вашей мозговой полости не напрягайтесь.

вы не обязаны.

итак, пост пушкина о законе гениальности.

(да все это знают! пушкин - наше все)

поэт идет: открыты вежды,

но он не видит никого;

а между тем за край одежды

прохожий дергает его...

- скажи: зачем без цели бродишь?

едва достиг ты высоты,

и вот уж долу взор низводишь

и низойти стремишься ты.

на стройный мир ты смотришь смутно;

бесплодный жар тебя томит;

предмет ничтожный поминутно

тебя тревожит и манит.

стремиться к небу должен гений,

обязан истинный поэт

для вдохновенных песнопений

избрать возвышенный предмет

- зачем крутится ветр в овраге,

подъемлет лист и пыль несет,

когда корабль в недвижной влаге

его дыханья жадно ждет?

зачем от гор и мимо башен

летит орел, тяжел и страшен,

на чахлый пень? спроси его.

зачем арапа своего

младая любит дездемона,

как месяц любит ночи мглу?

затем, что ветру и орлу

и сердцу девы нет закона.

таков поэт: как аквилон

что хочет, то и носит он —

орлу подобно, он летает

и, не спросясь ни у кого,

как дездемона избирает

кумир для сердца своего.

пушкин египетские ночи

записки кустаря

22:00 среды/субботы (без разницы)

стрелка достигает нужной температуры

выключаю печь и приоткрываю дверцу

начинаю студить

теперь бы поспать, чтобы в 03:00 соображать хоть сколько-нибудь

 

 

множество смешных вещей читал я в эпоху перестройки.

интелегуй-западник написал , что подпольные цеха - уникальное советское явление, стоит появиться крепким хозяевам, как подпольные цеха исчезнут.

особенно это было бы смешно сейчас и особенно мне, да как-то не смеется.

ну, в мутной воде перестройки и почуднее утки попадались... в смысле - не попадались.

на брехне.

но еще сильнее мое неназываемое чувство, когда вспоминаю издевательские описания (те же интелегуи резвились, должно быть?) великой китайской культурной революции, когда со смешочком человек, ничего тяжелее ручки и ложки в своей жизни не поднимавший, описывал домашнюю выплавку металла в китайских семьях.

сегодня - дважды не смешно!

 

 

02:00 четверга/воскресенья (по-прежнему пох)

150 градусов по цельсию

надеваю брезентовые рукавицы и начинаю разгрузку печи

горячий фарфор особенно звонок

 

 

вдоль дорог у людей в черном можно купить все, что пока еще производится в стране.

с рук.

большими партиями.

дешево.

изделия.

любые комплектующие.

это форма расчетов производств с сотрудниками.

часть системы управления отечественным производствам размазана по обочинам дорог.

 

 

03:00 дня?ночи?сутки те же. дату можно выяснить при желании

теплая и гладкая фарфоровая посуда надежно упакована

бужу старшего

пока он одевается, навешиваю тяжелые сумки на велосипед

вместе с сонным сыном бреду вдоль спящей улицы

маленькие злые дома жадно досматривают предрассветные сны

фарфор глухо постукивает на кочках

 

 

наш рынок стихиен, потому самоорганизовывается молниеносно.

все стадо страстно стремится оказаться на зеленом колхозном поле.

каждая корова только об этом и думает, живет этой мечтой.

пастух прохаживается палкой по скотским ребрам и не дает сбыться мечте.

рынки возникают на оптимальных для успешной торговли местах.

власть разгоняет их.

так и живем.

 

 

03:50 ога) и дату туда же

красный икарус с готической надписью из его прежней буржуйской жизни.

мерзкие сидения сделаны уже в новой.

сын полускрыт в облаке парафинового вонючего дыма.

этот частный автобус ждет меня.

и таких, как я.

нас достаточно для рентабельности его ожидания.

скоро, очень скоро, он двинется в путь.

и доставит меня и таких, как я

на крупнейший отечественный оптовый рынок посуды из фарфора и фаянса.

 

 

пересечения торговых путей.

это из учебника истории?

это из жизни!

другое объяснение странного факта возникновения огромного по оборотам рынка в маленьком районном центре полонное не приходит в голову.

географический центр района традиционного фарфоро-фаянсового производства.

наличие прямого железнодорожного сообщения с киевом.

вот два фактора, которые придали упорства и отваги тем продавцам и покупателям, с которых начался этот рынок.

вслед за становлением этого рынка возникло подпольное производство.

этим занимаюсь я.

и такие, как я.

 

 

лирическое отступление 1

 

типичная технологическая схема местного подпольного производства:

• из обычной четырехведерной кастрюли сооружается муфельная печь. для этого тридцать три метра никельхромванадиевой проволоки сворачиваются в спираль и укладываются в пласты асбеста внутрь кастрюли. концы спирали выводятся наружу и запитываются от уличных проводов на столбах.


• у сотрудников фарфоровых заводов приобретаются украденные на заводе деколи (переводные картинки) и люстр (перламутровое покрытие).


• у других сотрудников заводов приобретается украденная на заводе белая посуда, уже обожженная, но не декорированная.

на белую посуду наносят деколи и люстр, затем обжигают в самодельной печи.

и все.

дополнительное и очень важное условие: конспирация, конспирация и еще раз конспирация.

 

04:00 и так понятно, чего

сын забирает велосипед, для чего и был разбужен

автобус отправляется

сквозь запотевшее стекло можно увидеть: я дремлю

 

 

дело снабжения посудой районов снг, которым не повезло с размещением в них фарфорового производства, благородно, спору нет.

благородные люди прибывают в полонное кто на чем: авто, поезда, электрички.

если в 90-х они должны были мотаться по близлежащим городкам, по квартирам продавцов, то теперь это досадное неудобство позади.

в самом центре полонного, возле единственной гостиницы, на просторной асфальтированной площадке, где в советское время отстаивались по ночам большегрузные машины, теперь происходит весьма солидное взаимоперемещение посуды и денег.

 

лирическое отступление 2

 

пока я гулял в столице, здесь люди работали.

потоки белой посуды - ворованной с завода - приобрели твердые очертания и регулярность.

деколь теперь покупают на рынке, ее везут из турции, там же можно купить и люстры, дулёвские, из россии.

подпольная посуда стала красивее и качественней, стало очевидно, что заводы проиграли в конкурентной борьбе частникам.

я же - в стороне от этих трудовых свершений.

включился в устоявшиеся потоки с большим трудом.

пришлось организовывать преступную цепочку внутри завода специально под себя.

зато я практически постиг принципы работы заводской охраны.

об этом речь пойдет в третьем лирическом отступлении.

 

 

04:45 четверга/воскресенья, без даты

я на месте

площадка окутана тьмой

ее протыкают вспышки ручных фонарей

да, здесь торгуют при свете фонарика

 

 

крупные сделки происходят в десять вечера.

покупатель этого часа - богатый азиат.

он гребет все подряд.

у меня он все загребет за пять минут, но автобус будет только утром.

потому и я приезжаю перед рассветом.

в пять часов приходит электричка.

мешочник из этой электрички - мой покупатель.

у него мало денег, мало места для товара, потому он капризен и жаден.

назад посуду я, тем не менее, не возил.

 

лирическое отступление 3

 

никто не ждет от заводских охранников верности.

их задача - отсеять чужих и загрызть слабого.

их тарифы знает каждый: столько-то стоит вынос сумки, столько-то - выезд с территории завода автомобиля.

вероятно, имеется и топовая часть расценок, касающаяся вагона и состава.

но это - не для меня и не для человека в камуфляже, стоящем у ворот в дождь и снег.

есть еще один фактор, самый определяющий.

но о нем речь пойдет в последнем лирическом отступлении.

 

 

08:00 четверговоскресенья, никогда

везет мне: поймал попутку

домой

в тепле салона расползаюсь

в это время на рынке обычно появляется наряд милиции

они тоже неявно организованы

как все здесь

 

 

лирическое отступление последнее

разве те, кто торгует на описанном рынке, крупные рыбы?

вздор.

крупным рыбам присуща любовь к действиям при свете дня.

их действия маскируют и прикрывают стаи прилипал, мастерящих бой, пересортицу и прочие фокусы в духе бухгалтера берлаги.

заводы обречены, ведь крупные рыбы находятся сегодня в самом сердце управления ими.

а мы все помогаем им, как однажды некий народ, сам того не понимая и не желая, отправил на крест свою единственную надежду и опору.

 

 

10:00 все того же дня

я дома

 

 

март 2000

интернетика

не обольщайтесь.
миллион раз до вас, бог знает, сколько миллионов - после.
что было, то и будет.

с чего вы взяли, что инет - это новое? кто сказал вам, что это изделие человеческое чем-то отличается от созданного творцом?

неужто не было философских школ, восточных базаров, гладиаторских боев, рыцарских турниров, крестовых походов, цехов, унивеситетов, орденов, монастырей, парижских салонов, английских клобов, франкмасонских лож, гетто, партий, кухонь, политбюро, радио, газет, глянцевых журналов, кино, телевидения, селекторных совещаний, презентаций, показов, фестивалей, форумов, съездов, революций, манифестаций, тайных сборищ, психбольниц, салонов красоты, спа- и переспа, огромных отелей, крошечных мотелей, листовок, наклеек, татуировок, пирсинга, альмаматерных галстуков, брендированных носков, эрзац-продуктов, ненастоящих людей, липовых имен, надуманных судеб?

все это было и остается.

так что же такое - интернетика? что это за область человеческой деятельности, знания, верований?

и скажите мне, чья корзина грехов наполняется, когда вы в сети предаетесь греху? не ваша? чья бессмертная душа поет, когда поет ваша душа?

не поддавайтесь сумасшествию. человек един, одна душа живет в груди его.

сколько ни пиши себе имен, твое имя, данное тебе при рождении, все равно будет проступать.

нарисуй себе другие волосы и глаза - разве в зеркале ты не увидишь свое прежнее лицо?

не сотвори себе кумира. сетевая жизнь - реальна. ибо она - часть реальности, как и жизнь вне сети.

говорят, что канал коммуникации важнее содержания сообщения. это так, но не путайте себя и свою жизнь с тем, что вы сообщаете миру.

испуская свет, солнце остается солнцем.

вот, собственно, и все. из сказанного можно сделать вывод о физическом смысле блоггерзмитингов в реале.

встречаясь со своими собеседниками во плоти, мы и сами для себя вновь обретаем плоть.

мы - опять и снова люди среди людей. 

о защите рубежей

издавна идет слава по всей родной земле о чудо-богатырях, о героях-защитниках, о воинах, равных которым не сыщешь нигде, ни под луной, ни под солнцем. как ударит - во вражьем строю появляется улица, как отмахнется-поворотится - так переулочек.

правда это, как есть. славится такими богатырями наша родная земля. они - наша гордость, наша честь, наша хвала отцам! каждый знает их имена и подвиги готов перечислять, только спроси. но есть и другие воины, о них больше врагам нашим ведомо.

все знают, как набирают пополнение соцкие и тысячники! идут по поселениям, приходят на праздники, на ежегодные драки и схватки, на состязания в стрельбе из луков. их доверенные, пышные да справные, загорелые лица со шрамами, усищи по грудь, ножны сабельные да колчаны изукрашены каменьями самосветными, кафтаны да плащи парчовые, шаровары блестящие, футы-нуты - правители во плоти, сидят в шинках и на торжищах, заглядывают во все кузни, разнюхивают в степи и по лесам, чтобы найти справных юношей. да еще норовят так угадать, чтобы они сами по себе многое умели, были сильными, как медведи и ловкими, как кабаны лесные. и чтобы конь свой, да оружие, да одежка. иной раз без этого и не возьмут. особенно если идет парень в особо прославленную тысячу, под начало одного из богатырей знаменитых.

все знают об этом. ведь до того, покуда не придут искальщики от воинов, и не выберут молодых парней, и не проводит их все поселение, со слезами, гульней, гордыми речами, - не открываются ежегодные смотрины, не позволяется юношам и девкам высматривать себе пару, пока не станет известно, кто уходит из поселения на долгие годы, а то и навсегда. это потом уж оставшиеся паруются - и до следующего прихода искальщиков у этих и дети в люльках гугукают. эти уже никогда не уходят из родного поселения. у тех же, кого берут с собою воинские, перед последним прощанием и грабовые обереги с шеи снимают - и отдают отцу с матерью. ибо грабовый оберег на чужбине - просто деревянная плашка.

оно конечно. только есть период, одна седьмица, между окончанием пышного отбора будущих прославленных воинов-защитников и началом смотрин. в эту седьмицу и появляются в поселении невзрачные да незаметные тоже искальщики. небольшие ростом, в неброской одежде, но оружные да верхом прибывают они в поселения. и ходят вроде там же, где и их предшественники пышные. но не так они смотрят и не тех примечают.

свои у них проверки. то бросит яблочко внезапно юноше, то вдруг якобы споткнется да руку протянет: помоги, мол, не упасть. и парней они выглядывают худощавых да жилистых, негромогласных, но только не чересчур робких, робких только девки выбирают, чтобы править потом в семье.

придет такой искальщик в поселение, станет на постой к бабке самой пустой да болтливой. вечером угостит бабку сладкой настойкой - и все слушает ее болтовню, слушает. а чуть свет отправляется искать парней, о которых трещотка натрещала. день-два покрутится, найдет одного, ну двух, никогда более. и пропадает с этой парой. ни тебе проводов пышных, ни вина, ни слез бабьих. как под землю исчезают эти юноши.

правда, однажды слух был, что вернулся один такой в родное поселение. пришел, такой, как уходил, только седой и без правого уха. вошел в двор свой, а там все позаросло, хатка пустая покосилась. умерла его мать и брат меньшой, в год неурожайный, с голоду. постоял он молча во дворе. а соседская ребятня любопытная повисла на заборе. один сорванец и запусти в него яблоком. он на шорох развернулся - яблоко откуда-то взявшейся саблей разрубил слету на две половинки. другой-то рукой их и подхватил, не дал упасть. так и ушел, хрустя кислятиной.

куда же уводят этих худых тихие искальщики? для чего их поиск? где им отрубают уши и так навостряют саблей махать?

пойдем, все узнаем.

стоит посреди степи высокое дерево, дуб, ясень, сосна. знакомая картина? никогда не задумывались, как попало это дерево сюда, как удалось ему вырасти, устоять против ветров бешеных, ворон да сорок, а еще - как его кору минули зайцы-побегайцы? если подойти поближе, то можно заметить, что кое-какие ветки на дереве отполированы до блеска. а неподалеку от дерева - подозрительно большой камень вмят в землю. и трава не растет здесь, просто гладкая. утрамбованная земля.

это и есть богатырская застава. причем заставой ее называют воины, которые здесь заняты охороной родной земли, а богатырской - чужаки, которые хоть раз с нею сталкивались. помнят они, долго помнят, что может случиться с захватчиком возле одинокого дерева в степи.

на заставе воины живут, конечно. живут всю свою жизнь, сколько там им отпущено. редко кто из них уходит отсюда седым стариком. трудно здесь состариться.

дерево сажают сами воины, когда выбирают место для заставы. годы, пока оно не вырастет, дерево заменяет высоченный составной шест с небольшими поперечинками, в ладонь шириной. сверху воин степь осматривает, чтобы заранее увидеть приближение вражьей орды. только у хорошей дюжины - именно столько их на заставе - так дело поставлено, что шест у них для проформы, а дерево - для тени и красоты, чтобы листьев шелест о родимой стороне шептал, да сердце гладил.

два из дюжины, самые шустрые и быстрые, самые сообразительные да удачливые, почти все время проводят в охотах, рыбалках и заготовках вокруг да около заставы. удалятся подале - да и вернутся поближе. они заезжают на торжища, останавливаются у колодцев, заезжают в гостевые дома. говорят не очень много, в основном балагурят, а слушают внимательно. если вдруг узнают, что где-то в отдалении собирают рекрутов, или сразу много коней купили, или стали заготавливать непривычно много ракиты или лещины, то могут отправиться поближе к тем местам поохотиться да проверить сведения. потому не нужно воинам лазить на шест или на дерево, чтобы вглядываться в небокрай степной до рези в глазах.

хватает им внизу дел, траву вытаптывать. на заре поднимаются они - и до заката проводят день в воинских упражнениях. стреляют из лука, сражаются на любых клинках, палках, с голыми руками. играют в прятки в степи. бегут за небокрай и обратно, а на плече - мешок с землей. и все воинские упражнения у них не такие, как у обычных бойцов. где это видано: стрелять из лука с завязанными глазами, со связанными за спиной руками, будучи атакуемым тремя противниками. метать нож на звук, на хлопок, на шорох. брать на голову мишень для стрел. никто не утешал их, валившихся на закате с ног, никто не залечивал тысячи царапин, ссадин и синяков на их руках, локтях, коленях, лицах. отлежавшись малое время под деревом, поднимались они готовить ужин для дюжины, если возвращалась двойка добытчиков, с провиантом и сучьями для костра. а если не было двойки, что нередко случалось, то грызли сухари и запивали водой из колодца, вырытого в их землянке. но о землянке - особо.

придется вернуться еще назад, к истокам застав. изнывала земля наша от летучих набегов степных грабителей. всегда вдруг, не успели оглянуться - они уже на околице. воюй не воюй - это вопрос быть ли тебе живу. а они старались никого не убивать, и все не забирали, подлецы! давали нам жить, чтобы еще и еще возвращаться и грабить. и девок еще угоняли.

но это однажды на пользу пошло всей нашей земле. очень одна девка хорошо нам всем помогла. но и это - отдельный рассказ.

нашелся один ведун, который и воином был неплохим. решил этот ведун построить охоронную цепь, сквозь которую летучая вражая конница не проскочит. собрал несколько еще ведунов, разных, степных, лесных, болотных. и набрал совсем молодых воинов по поселениям. сам ходил и высматривал. одиннадцать их было, первых заставщиков. отправились в окраинные земли и стали по степи искать особенные места, сильными их называли.

у сильного места есть примета, выход силы, как говорит ведун безымянный. каждый видел посреди степи, вдали от всех и всяческих гор огромные серые каменюки, размером с хороший сарай. он говорил, ведун, что там, где такой валун находится, бьет силовой родник. бьет-бьет, да камень наверх и выбьет. а сами камни называл кусками сердца матери-земли. силовой ток, баит, от сердца каменюку отрывает - и пошел наверх толкать.

так вот, нашли первый камень (дерево с ним рядом оказалось, высокая сосна) и два рядом с ним, вдоль граничной линии. дальше сделали вот что: вырыли вначале под камнем землянку, а от нее стали рыть отнорки, подземные коридоры в сторону двух соседних камней. рыли страшно быстро, но скрытно. никто из окрестных жителей ничего и не проведал. просто в короткое время пропали две балки в степи по соседству с камнем.

тем временем главный ведун нашел еще двадцать две души и привел к соседним камням. с каждой одиннадцадкой оставался один из ведунов. все делали так же: землянка и коридоры. вскорости соединились подземные ходы, объединились три заставы - и принялись готовиться к будущим боям, да двойки по степи распустили, сведения собирать.

главный ведун снова отправился за молодыми воинами, но тут посыпались неудача за неудачей. то коридоры не сошлись и двух воинов насмерть завалило. то двоица пропала с одной заставы, да так, что и поныне неведомо, кто их прибрал. один молодой попал стрелою другому в глаз во время учебы, насмерть. и венцом бед стало первое нападение большого отряда степных конников на первую заставу.

двойка разузнала все вовремя. среди ночи они прискакали вдвоем на коне (так было на каждой заставе: один конь для всех, в основном, использовался двойкой). сведения были просты. большой отряд, чуть ли не пять сотен клинков, движется с восходной степи. идут издалека, чужие, грабить будут дочиста, будут и убивать, где-то они пересеклись с дружиной и получили по сопатке. а теперь сведут счеты с гречкосеями. двоица везде, где побывала, распространила информацию о том, что сильная застава охороны расположена под высокой сосной, теперь можно не сомневаться, что захватчики не проскочат мимо. их информатор аж поперхнулся брагой, когда подслушал о новой заставе.

сейчас же были посланы молодые на соседние заставы, строжайше велено подмоге было бежать скрытно, подземным ходом. оставшиеся готовились ко встрече.

пришел и рассвет.

красиво перли захватчики! неслись плотно, как табун неоседланных лошадей, бок к боку, шея на круп. не успело облако на небокрае обозначить их приближение - как уже и сами пожаловали. собранные, молчат, ни крика. подлетели к сосне, обтекли ее лошадиными телами, окружили. стали недоуменно оглядываться: где же застава, которую нельзя было в тылу оставлять?

вдруг, как тихо стало, слышат: голос, поет что-то, над головой. смотрят - что за ерунда! не было никого на сосне, как подъезжали - и вдруг сидит на средних ветках замухрышка в замызганном одеянии, напевает, да еще на чем-то со струнами наигрывает. слезай, говорят, мы тебе вопросы задавать будем. - так вы ж меня мучить станете? - нет, только спросим. - спрашивайте, мне и так хорошо вас слыхать? - слезай! - нет. - а где здесь отряд защитников, застава? - я и есть застава, моя очередь родной край охоронять.

тут пришлые мало что с коней не посыпались от смеха. и верхний ну с ними смеяться. они замолчали и спрашивают: ты чего смеешься? - да вот, смешно: сидят мертвецы на конях и хохочут. чудо!

тут они малость осерчали - и принялись стрелами его осыпать. стреляют, стреляют, а этот замухрышка наверху - знай себе уворачивается, словно они дети малые. и смеется! тогда пяток самых ярых с коней послезали - и полезли наверх, струсить эту обезьяну. что там наверху было - никто не разобрал, только повисла вся пятерка на ветках сосновых недвижно. и кровь стала литься сверху. не поумнели захватчики, еще две пятерки на ветках дали развесить, пока не рассвирепели страшно и не стали поджигать сосну эту. тут вдруг стрелы со степи полетели. немного, пару десятков, но столько мертвецов и добавилось к тем, которые уже на ветках висели. тут один кричит, что увидел, что видит пластунов-стрелков. и погнал своего коня в ту сторону, а с ним - еще пара десятков поскакала. посреди гладкой степи ниоткуда выскочил воин, зарезал глазастого, отобрал его коня - и полетел прочь. остальные - за ним, но тут еще несколько невидимок из травы поднялись - и постреляли всех до одного, только лошади без всадников трусили по степи да пастись прилаживались.

захватчики все же не дети малые были, взяли себя в руки, нашелся командир, стал отдавать команды. часть всадников спешилась и стала возиться под деревом с хворостом и сухой травой, часть других выстроилась - и под прикрытием своих лошадок стала приближаться к тем стрелкам, что были в степи. те, кстати, снова растворились в травах. и еще одна часть всадников была готова придти на помощь либо тем, что под деревом, либо другим, что перли на степных.

но вышло по-третьему. вдруг из-под камня вылезло два десятка бойцов - и принялись крушить всех подряд чем попало. такие верткие, такие шустрые, пока первого положили, половины отряда захватчиков уже и в живых-то не было. а эти, которые из-под камня выскочили, знай себе машут своими палками да мечут ножи и стрелы пускают. некоторые стрелы прилетали с сосны, их тот шутник пускал. что ни стрела - то мертвое тело валится коням под копыта.

оглянулся главный захватчиков, смотрит - под сосною только трупы. а те его воины, что крались в степь за невидимыми стрелками, пропали бесследно. и скорее всего - тоже лежат в травах мертвыми.

но и защитников заставы лежало не менее полутора десятков без движения. а отряд захватчиков насчитывал еще не менее сотни.

и решил тогда главный захватчиков мудро: скомандовал своим отходить. только было поздно: кольцом поднимался дым вокруг сосны, невидимки скорей всего подожгли траву, чтобы не выпустить никого из-под дерева.

захватчики жались к дереву, надеясь уцелеть, ведь вокруг него трава не росла и гореть было нечему. дальнейшие события от всех глаз надежно укрыл густой белесый дым.

наутро, когда стало возможно подойти к сосне, которая стояла все же с подпалинами, то все пространство вокруг нее было завалено людскими и конскими трупами. ни одно тело заставников не было найдено. позже кое-где в степи появились холмики с безымянными камнями.

а грабительские отряды с тех пор больше не рисковали нападать на богатырские заставы. совершали попытки проскочить по-тихому, а если видели, что охоронники их обнаружили, то тикали в степь без оглядки.

сложили головы в той неравной и непростой схватке несколько молодых воинов и один из ведунов приглашенных соседей. но полоса бед и неудач прекратилась. уверовали в свои силы бойцы, успокоились поэтому ведуны. работа их отныне упростилась: искать пополнение, чтобы не опустели заставы богатырские, чтобы снова, как встарь, и как всегда будет, выучка и мастерство, сотнями потов и страданий оплаченные, заменяли собой пышное снаряжение да особых мастеров оружие.

говорят, что богатыри с застав могут своим волосом удушить противника. об этом судить не станем. но знаем точно: порою вся наша земля висит на их волоске.

ноябрь 2009

сабля

что такое сабля? кто сделал ее? и кто сделал первую саблю на свете? как свистит она, рассекая воздух в ударе с протяжкой! как вздыхает, тонко и нервно, когда тянут ее из ножен.

 

даже дрюк, вырезанный десять лет назад из лещины, десять лет подпиравший калитку, отполированный рукой в одно-единственном своем месте, со стертой на конце корой, от дырки в твердой дворовой земле... даже этот старый дрюк является одушевленным.

 

что же сказать о сабле, невероятной красоты клинок которой является одновременно и произведением искусства и шедевром знания человека о природе вещей.

 

на каких холмах лежали кусочки железной крицы от сотворения мира, покуда не пришел за ними насупленный кузнец с лицом, перекошенным на сторону багровым шрамом?

 

сколько дождей омывали их, сколько снегов укрывали их, сколько раз политы были они кровью, звериным калом и мочой? ждали ли они, знали ли они о себе, что станут когда-либо таким красивым и опасным предметом?

 

то пустые вопросы. пойдем за кузнецом.

 

он пришел поздно, продрогший и голодный, швырнул мешок с добычей в угол кузни - сел к огню, поел и хорошенько выпил, так, что его лицо раскраснелось и шрам стал не так заметен. спал он здесь же, неспокойно, часто вставал до ветру.

 

утром он набил горн углем, положил крицу - и к обеду уже наковал из вытопленного металла поганеньких железных прутков. проворчал что-то - и унес их за кузню, где у него было отхожее место. там он примерился - и повтыкал прутики в вонючую жижу.

 

и крутилась его жизнь, день да ночь - сутки прочь. и прошло три года, в течение которых можно было догадаться, что он не забывал о прутиках. раз в месяц он вытаскивал их. обмывал водой - и снова вставлял их в дерьмо.

 

три года спустя разжег он свой горн, принес прутики, добавил еще других прутиков - и принялся ковать их вместе, сковывать да сваривать. остужал поковку он не в воде, а в кадке с густочерной и маслянистой по виду дрянью.

 

и ковал он болванку железную неделю. а через неделю сходил в баню, надел чистую одежду и принялся возиться со своей болванкой разными по звуку и виду молоточками.

 

еще три дня спустя принялся кузнец полировать свое изделие - и вышла вот эта сабля в очередной раз из грязнопротивной кадки! и сияла она, словно звезда, упавшая с небес. и вот эти узоры ее, чешуйки, стали видны на ней.

 

положил кузнец клинок на голову и согнул к ушам. потом отпустил - клинок со свистом разогнулся и яростно зазвенел. бросил кузнец прозрачный плат с восхода на клинок - а плат и разрезался.

 

засмеялся кузнец и принялся весело и бойко мастерить рукоять, набивать клеймо, мастерить ножны.

 

а ночью выл ветер, лил дождь, стучала плохо пригнанная ставня. послышался кузнецу шум во дворе. взял он на всякий случай свою саблю с собой, обмотав тряпицей черенок, поскольку рукоять еще не приладил.

 

вышел под дождь, стал осматриваться - никого. но еще явственней услышал кузнец шепоток и щорох за спиной. и что его под руку толкнуло - чтобы не глядя ударить клинком по диагонали с разворота!

 

и едва не напополам рассек он своим клинком бродягу, уже наставившего нож!

 

тут стукнуло в кузне, он бросился туда - и при свете увидел еще троих, все были при оружии.

 

что там и как - неведомо, свидетелей не было, а кузнец не больно много рассказывает и о спокойных случаях. положил он их там, всех троих. последнему срубил его клинок, да и голову разом, с одного удара.

 

когда сделал дело, то перво-наперво вытер дрожащей рукою свой клинок - и поцеловал его. но назавтра же саблю продал, и недорого, торопился избавиться.

 

клинок положено кровью смазывать, это лучшая смазка. но уж больно, как кузнец сказал как-то спьяну, эта сабля любила кровь.

 

не она ли висит на поясе у молодого воина, скачущего в ночь?

конь

что такое воинский конь? что такое его жизнь? она похожа на жизнь всадника. только - короче. хотя порой...

 

когда-то в дождливую ночь кобылица отбилась тайком от табуна и нашла в ночной степи крохотную балку. в ней она укрылась и не ответила ни на призывы табунщиков, ни на тревожное ржание жеребца-вожака, который, конечно, заприметил ее отсутствие и понял причину.

 

ночью разыгралась страшная гроза. фиолетовые плети молний секли степь, грохотали невидимые глыбы, раскатывались по громкой крыше мира... очень шумно было ночью. поэтому утром желтый жеребенок, поднимающийся на дрожащие свои ходули, явился для всего степного мира полной неожиданностью.

 

через несколько дней кобылица с уже бойко скачущим жеребенком прибилась обратно - и новорожденного немедленно взяли на учет. а через какое-то время - и разлучили с матерью, определили в табунчик молодняка, который ходил по степи совершенно иными тропами, нежели тот, в котором осталась его мать.

 

спустя короткое время он ничего не помнил о матери, кроме - грозы и запаха молока. гроз он, как выяснилось, не боялся, а молоко не любил. хотя и принюхивался к нему всякий раз, когда выпадала такая возможность.

 

и вот, минули два коротких лета - и жеребец поступил на службу в войско. перед этим на  большом поле, где было полно растерянных жеребцов и кобыл, его подержали в поводу, пока не подошел человек. он поговорил с тем, кто держал гнедого, зачем-то посмотрел жеребцу в рот и забрал повод, на котором и привел жеребца к своей повозке. привязанный за повозку, он бежал всю ночь, а утром они оказались в войске над большой рекой.

 

сперва он бегал запасным, навьюченный имуществом краснощекого коренастого воина, чей основной жеребец, вороной масти, всякий раз скрипел зубами, когда его хозяин, укрепив левую ногу в стремени, вальяжно переносил свое немалое тело через его крестец и усаживался в просторное торкское седло.

 

юный гнедой не понимал своего вороного товарища и пренебрежительно фыркал, но однажды путь выдался долгий - и выдохся вороной, стал. тогда оседлал хозяин гнедого - и заплакал гнедой от неподъемной тяжести хозяйского туловища и от нестерпимой жалости к вороному своему товарищу. внезапно в темноте свистнула стрела - и всадник, к великому облегчению гнедого, упал к ногам жеребца бездыханным.

 

так началась служба гнедого, обычного воинского конька, из тех, что гинут на поле брани тысячами, из тех, что сменяют до своей достойной смерти не одного воина, оплакивают втайне их гибель, недосыпают, недоедают, получают болезнь селезенки, простужаются зимой в степи, ломают ноги на переправах - и выносят, выносят, выносят, родимые!..

 

вот он стоит, прядая ушами, слушая одновременно шуршание сена, закладываемого в кормушки, уверенные удары молотка кузнеца по лошадиным копытам, и стук сердца молодого воина, который сейчас, он знает это, подойдет к жеребцу, погладит его по морде и даст ему яблоко.

 

и значит, завтра по сигналу именно этот воин усядется ему на спину...

 

а что будет дальше - бог весть.